Краткое житие священномученика Андроника, архиепископа Пермского
Священномученик Андроник, архиепископ Пермский и Соликамский (в миру Владимир Никольский), родился 1 августа 1870 года в семье диакона Ярославской епархии, служившего в селе Поводнево, что в одиннадцати верстах от града Углича. С отрочества он занимался крестьянским трудом и участвовал в церковной жизни своего села, быстро возрастая разумом о Христе. Первоначальное образование Владимир получил в Угличском Духовном училище, поступив туда девяти лет от роду, а затем в Ярославской Духовной Семинарии. После окончания Семинарии юноша поступил в Московскую Духовную Академию, где на II курсе (1 августа 1893 года) принял монашеский постриг в двадцать три года, по благословению и совету святого праведного Иоанна Кронштадтского, с именем Андроник, в честь святого Апостола от семидесяти, епископа Паннонийского.
По окончании Академии, в 1895 году, получив звание кандидата богословия за сочинение «Древнецерковное учение о Евхаристии как жертве в связи с вопросом об искуплении», он принимает сан иеромонаха и назначается помощником инспектора в Кутаисскую Духовную Семинарию. Через год становится преподавателем, а затем инспектором Александровской миссионерской Семинарии, находившейся в Ардоне на Северном Кавказе в Осетии.
Отец Андроник сразу расположил к себе местное население. Готовясь ко второму учебному году, он неожиданно в 1897 году получает телеграмму о своём назначении миссионером в Японию. По приезде на место назначения он горячо взялся за дело миссионерства под вдохновляющим окормлением уже славно трудившегося там Святителя Николая (Касаткина, память 3 февраля). Японцы поразили его простотой восприятия учения Христова и силой веры.
Однако, болезнь заставляет отца Андроника вернуться в Россию. В течении шести лет он является ректором Уфимской Семинарии.
5 ноября 1906 года отец Андроник был хиротонисан в епископа Киотского и назначен помощником архиепископа Николая (Касаткина). Вторично приехав в Японию, в город Осака, он за короткое время сумел создать там православную общину. Но климат южной азиатской страны резко ухудшил и без того слабое здоровье епископа Андроника, и через два года Синод по его прошению отзывает Владыку Андроника в Россию, назначая его в 1908 году епископом Тихвинским, викарием Новгородской епархии.
В те годы уже ясно виделось отступление общества от Церкви — и на этом поле брани Владыка выступает могучим воином Христовым, препобеждая безбожие и падение нравов словом Божиим. Вот что он тогда писал: «Древний антихристианский заговор, начавшийся от тех, которые кричали Пилату с яростью на Иисуса Христа: «распни, распни Его; кровь Его на нас и на чадах наших», — продолжавшийся в тайных обществах, слился со всемирной иудейской организацией». «Собирайся же плотней, Русский народ, заграждая уста безбожных, как триста лет тому назад ты..., обманываемый, обольщаемый всеми, собрался вокруг Минина и Пожарского и прогнал всех врагов, поставил пред Господом Богом Царя и с ним водворил порядок».
В 1913 году Владыка назначается в Омск. Омская епархия охватывала тогда территорию современного Восточного Казахстана, включая будущую Карагандинскую область. Обширные земли осваивались русскими переселенцами. Епископ налаживал в переселенческих сёлах церковную жизнь, преодолевая тысячи вёрст пути зачастую без келейника и иподиакона. Подвижнический труд истощил его физически до крайности, и священноначалие сочло необходимым перевести его на «благополучную» Пермскую кафедру.
Полтора года служения в Сибири завершились переездом за Урал, на Русский Север. Епископ Андроник вступил в управление Пермской епархией. На Пермскую кафедру взошёл подвижник и архипастырь-миссионер, подобный святому Стефану Пермскому — крепкий молитвенник, ни во что вменявший всякое богатство. Все средства жертвовал Владыка на помощь беднякам; одевался просто, никогда не носил шёлковых ряс. Его жизнь была образцом древнего благочестия, а время служения Святителя — временем расцвета духовной жизни в Пермской епархии; устраивались лекции, беседы, собрания духовенства и мирян; в аудитории при Стефановской часовне начались занятия миссионерского и народно-певческого кружков; составилась хорошая библиотека, из которой всем желающим выдавались книги на дом; во всех храмах города служились акафисты, после которых проводились беседы. Владыка объяснял народу духовный смысл идущей в то время войны.
Пермь тогда отличалась прекрасными проповедниками, в подготовке которых Владыка много потрудился, и которые позднее целым сонмом засвидетельствовали истину своего служения мученичеством и исповедничеством.
Для малоимущих при одном из храмов было организовано «попечительство о бедных» со своей дешёвой столовой. При свечном заводе и на подворье Белогорского монастыря открылись книжные лавки. При храме училища слепых и в женском монастыре были устроены детские приюты. Воскресенский храм содержал на свой счёт богадельню, в которой жили около пятидесяти стариков. При кафедральном соборе организовалось общество хоругвеносцев, насчитывавшее несколько десятков человек, а в 1917 году была создана дружина по охране собора и архиерейского дома.
Владыка высоко ценил духовную культуру русского народа. В своей книге «Письма архиерея к иереям» (выдержавшей несколько изданий) он писал: «Во всём укладе нашей жизни, в обычаях, в душевных исканиях, в народном и даже литературном творчестве непременно есть искание нравственной ценности жизни, отношение к ней именно с этой стороны».
А в своём слове при вступлении на Пермскую кафедру он сказал: «Нет, не было на земле народа, который так глубоко и жизненно воспринимал бы веру Христову... Если современному одряхлевшему миру суждено от Вседержителя ещё воскреснуть к новой жизни, то это воскресение его будет от Богоносного русского народа».
Касательно богослужебной практики Владыка советовал приходским священникам завести в храмах общенародное пение, говоря при этом, что: «Нет лучших распевов, чем знаменные». «Начать нужно со всем известных молитв и кончить тем, чтобы все богослужение вместе с канонархом исполнялось самими прихожанами». И это было именно то, что позволяло верным быть «едиными усты и единым сердцем». «Кроме того, непременно нужны внебогослужебныя чтения и беседы в храме, в школе... На них уместно и следует завести пение хоровое и общенародное. Тут будет и чтение от Божественного, и рассказ из жизни святых или из истории поучительной. На сих чтениях удобно может исполняться и самая катехизация народа». Большое значение епископ придавал кружкам ревнителей благочестия, рассматривавшимся им как очаги духовно-нравственного возрождения нации. В 1917 году на обсуждении в Предсоборном Совете вопроса о допущении русского языка в богослужении, Владыка твёрдо отстаивал незыблемость церковно-славянского языка как особого богослужебного языка, допуская перевод церковных книг лишь для домашнего употребления.
На своём личном миссионерском опыте он своими глазами видел, сколь велико и положительно влияние разного рода паломничеств, а также крестных ходов ко святыням. «Влияние на народ таких народных торжественных богомолений весьма велико и несомненно. Особенно если такие богомоления устраиваются вовремя, с предварительной подготовкой, с личным воодушевлением священника. Нужно пользоваться всяким удобным случаем, чтобы вызвать народ на это».
Владыка Андроник много способствовал народному просвещению и проведению миссионерской деятельности в жизнь. В губернии было немало старообрядцев, и в конце концов, благодаря его стараниям, стали возникать единоверческие приходы, для которых трудами преосвященного были учреждены специальные пастырские курсы для подготовки единоверческих священнослужителей. Обучение заканчивалось торжественным Богослужением. Литургию в единоверческом храме совершал по служебнику XVI века сам Владыка.
Он также пробуждал в народе интерес к собственной истории. Так, по его благословению десятки тысяч православных со множеством крестных ходов собирались в монастыре на Белой горе в память избавления от пугачёвских разбойников.
Отечественную войну 1914 года Владыка встретил открытием у себя в епархии лазаретов для раненых и сам часто посещал находившихся в них воинов. Летом 1916 года он отправляется к фронту в Царскую Ставку, где был принят Государем.
Святитель предупреждал народ об опасности внутреннего врага, который опаснее внешнего. «Россия разрушается теориями масонского либерального кагала», — говорил Владыка, приподнимая завесу над тайной беззакония. Позднее, в 1918 году он рассылает открытки и письма многим архиереям по поводу беспорядков в стране, и не получает ни одного ответа, как он сокрушается о том в письме к Патриарху.
Наблюдая почти всеобщее государственно-правовое невежество и упадок веры на Руси, Владыка считал, что невозможен переход от монархии к иной форме правления без разрушения Российской государственности, и в 1916 году в Пермской епархии были созданы особые миссионерские курсы по обличению нового социалистическо-коммунистического лжеучения. «Долг совести верноподданного и безграничная любовь к Отечеству не дают мне молчать» — говорил Святитель Андроник.
Когда случился Февральский переворот 1917 года Владыка, узнав об отречении Императора, 5 марта в Спасо-Преображенском кафедральном соборе при огромном стечении народа на Литургии после чтения Евангелия с великой душевной болью сказал: «Не стало у нас Царя... Безчестные царские советники и слуги в своих расчётах скрывали правду от сердца Царёва и делали всё, чтобы разъединить Царя с народом и добились своего, но, добившись, они первые же и оставили Царя одного, отказавшись далее служить ему. И так не стало у нас Царя... и Церковь не смеет провозгласить эту святыню Русского народа, всех объединяющую во единого соборного человека. Около Царя Русияне объединялись как дети возле отца.... Как триста лет тому назад, в лихолетье, разворовали Отечество подлые людишки и ввергли его в погибель, так и ныне до этого довели безчестные царские слуги... Все как один человек, в эту грозную пору устоим в ровности духа и далее со Христом единодушно, согласно и мирно да пребываем все в это трудное время, возложенное на нас как испытание. Пусть всякий знает: Отечество в Опасности; оно потрясено в основах своих».
В марте 1917 года Пермский исполнительный комитет отправил телеграмму обер-прокурору Святейшего Синода с требованием уволить епископа Андроника от управления епархией «как опасного для общественной безопасности и как препятствующего духовенству в его праве соорганизоваться». Узнав об этом, Владыка отправил обер-прокурору протест, указывая, что «моя опасность... очевидно состоит... лишь в опасности для... самого совета рабочих и солдатских депутатов, всем заправляющего по указке немецких и еврейских провокаторов». Синод решил оставить Владыку на месте.
Вскоре начал работу Поместный Собор, и епископ уехал в Москву. На Соборе был избран Священный Синод из шести человек, а на случай гибели членов Синода было избрано шесть заместителей, и среди них и епископ Андроник. На Соборе он вошёл в состав Издательского Отдела и был одним из энергичнейших его деятелей. «Огнь пылающий» — так звали его. Епископ Андроник делал всё возможное, чтобы документы Собора и Послания продолжали печататься. В декабре и январе он пребывает в Перми и обращается с нарочитым Посланием к своей пастве об организации приходов. В начале 1918 года он возвращается в Москву и возводится в сан архиепископа.
С февраля, после опубликования большевицкого декрета об отделении Церкви от государства и школы от Церкви, начались бесчинства и зверства со стороны властей по отношению к Церкви. Владыка возвращается на кафедру, где продолжает обличать распоясавшуюся безбожную власть как разбойников, бесстыдно обманывающих народ. Тысячи людей — даже совершенно неверующих, шли послушать мужественное слово Святителя. В ответ на декрет о национализации церковного имущества, осуществление которого вылилось в грабежи храмов, архиепископ, в своей проповеди с амвона обращаясь к агентам власти, прятавшимся среди верных, сказал: «Идите и передайте Вашим главарям, что к дверям храмов и ризниц они подойдут, только перешагнув через мой труп, а при мне и гроша ломаного церковного не получат».
После первого неудачного со стороны властей ареста Владыки, им предвиденного, большевики решились на крайние меры. Город объявили на военном положении. Для ареста Святителя 4 июня было поднято до полутора тысяч человек. Боясь, как бы кто не оповестил народ, у колокольни поставили двух конных милиционеров. Далеко за полночь отряд чекистов подошёл к собору, и несколько человек, поднявшись к Владыке, бодрствовавшему вместе с двумя священниками, увели Святителя. Внезапно с соборной колокольни ударили в набат, остановленный двумя выстрелами в героя, пытавшегося поднять народ.
Набат был услышан, и к зданию милиции стали спешно подтягиваться люди, требуя освободить Владыку Андроника; однако с помощью силы возмущение людей было подавлено.
6 июня 1918 года состоялся допрос архиепископа. Святитель Андроник молча занял одно из кресел возле письменного стола и долго не отвечал ни на один вопрос. Затем снял панагию, завернул её в большой шёлковый лиловый платок, положил перед собой на письменный стол и, обращаясь к следователям, сказал: «Мы враги открытые, примирения между нами быть не может. Если бы я не был архипастырем и была необходимость решать вашу участь, то я, приняв грех на себя, приказал бы вас повесить немедленно. Больше нам разговаривать не о чем». Сказав это, он неспешно развернул платок, надел панагию, спокойно поправил её на груди и, весь погрузившись в молитву, не проронил более ни слова.
Палачи отвезли исповедника в лес по Сибирскому тракту в ночь на 7 июня и заставили вырыть себе могилу, грозя закопать его живым. Закончив работу, Владыка минут десять помолился, поклонился на четыре стороны света, и лёг в своё последнее пристанище. Его тут же начали закапывать заживо, но священномученик не подавал признаков жизни. Несколькими выстрелами чекисты закончили свою «работу адову». Перед этим они сняли с Владыки архиерейский наперсный серебряный крест, на цепи от которого затем водили собаку.
В последние месяцы жизни Святителя многие потеряли надежду на духовное возрождение нашей обманом завоёванной Руси. «Стоном стонет наш народ, — говорил со слезами сам Владыка, — Но воскреснет погибающая в прахе и пепле Россия родимая», — пророчески не сомневался он.
Поместный Собор Российской Православной Церкви направил в Пермь особую комиссию «для расследования ареста архиепископа Андроника и последующих церковных событий. Она состояла из священномученика Черниговского архиепископа Василия (Богоявленского, память 14 августа), ректора местной Духовной Семинарии архимандрита Матфея и ещё члена Синода — мирянина. Советская власть дала ей возможность произвести следствие и выехать до Камского железнодорожного моста, где поезд был остановлен и члены комиссии убиты ворвавшимися в вагон красноармейцами. Произошло это 1 (14 н. ст.) августа 1918 года.
Причислен к лику святых Новомучеников и Исповедников Российских на Юбилейном Архиерейском Соборе Русской Православной Церкви в августе 2000 года для общецерковного почитания.

Возведенный в сан иеромонаха, преподобный Никон вернулся в Троице-Сергиеву, во врздесь под гробницей, отделяются от раки великого Сергия одной каменной стеной.

Владыка высоко ценил духовную культуру русского народа, тот духовно-нравственный идеал, который был им выстрадан в течение тысячелетия и который для многих к началу XX столетия стал блекнуть и теряться. Желая поделиться своим богатым духовным опытом, владыка издал книгу «Письма архиерея к иереям». Книга быстро разошлась, и он переиздал ее, дополнив новыми главами. В этой книге епископ писал: «Для всякого внимательного к народной жизни наблюдателя с несомненностью очевидна особенность народной русской культуры. Наша народная культура есть исключительно культура духа. Во всем укладе жизни, в обычаях, в душевных исканиях, в народном и даже литературном творчестве непременно есть искание нравственной ценности жизни, отношение к ней именно с этой стороны. Все прочее, чисто внешнее, имеет уже второстепенный и попутный смысл и значение, обусловливаемое нравственными основами, как это и должно быть всюду и всегда... Для нее [культуры] и самая жизнь не имеет ценности без ценностей духа, без ценностей нравственных. Только с нравственной стороны расценивается и самая жизнь человека со всеми его поступками и намерениями. Не будет этих нравственных оснований – не будет смысла и в самых высоких и полезных делах человека...»
Но, обращаясь взглядом от высокого идеала, от того, что имело еще живое проявление в душах некоторых людей, к современной религиозной жизни, владыка с грустью отмечал, что в ней исчезает даже внешнее благочестие. «Сплошь и рядом при расспросах как взрослых, так и малых, – писал он, – приходится видеть, что именующиеся христианами не знают не только утренних и вечерних молитв, но и самых общеупотребительных и простых. Очевидно, и не молятся исправно, а в семье молиться не учат и молитвам не учат. В школах кое-каким молитвам научат. Но не влагают, очевидно, потребности молиться, не воспитывают святого чувства молитвы как приближения нашего к Богу, как нашей с Ним беседы. Без этого же самого главного одно заучивание молитв для ответа ровно ничего еще не значит, и молитвы улетучиваются немедленно после оставления учащимися самой школы только лишь на летние месяцы. Очевидно, у самих родителей нет уже вовсе никакой заботы о том – молятся или нет их дети. Они и сами не научили тому детей своих, да и не наблюдают и за тем, соблюдают ли строго то, чему их в школе научили...
Одинаковое незнание народом и житий святых замечается, – не знают даже жития своего святого и даже дня памяти его. Следовательно, даже к своему святому не имеют никакого личного отношения кроме того, что его именем называются. И это даже у учившихся в школе. Очевидно, от современного поколения далеки все высокие примеры христианской добродетельной жизни, которые без слов способны научить тому же... На житиях святых да на прологах и воспитывались старинные русские люди, и даже не по книжкам, а со слов других. Рассказы о святых были самыми любимыми рассказами, захватывавшими все внимание слушателей и отпечатлевавшими слышанное глубоко в душах слушателей. Люди привыкали в своих размышлениях ходить по примерам святых и даже как бы в их близком присутствии... К глубокому сожалению, теперь такого примерного научения христианству и христианской жизни на житиях святых нет, а потому нет и того святого воодушевления, которое может дать всякий светлый пример действительной добродетели. Веры своей не знают, закона христианского отчетливо не представляют, светлых образцов веры и добродетели не испытывают. И редко-редко кто сумел бы вразумительно, ясно и отчетливо рассказать свою веру вопрошающему о ней. И это при всеобщей почти грамотности, при общедоступности дешевого книжного рынка, при всяких полезных книгоиздательствах! Невольно напрашивается смущающий вопрос: да что же в таких людях и христианского осталось? Даже по внешним-то приемам и обычаям иногда трудно узнать христианина. Ибо многие креститься не умеют как должно, отмахиваясь рукой вместо истового крестного знамения. Не знают православного обычая принятия благословения Божия от священника или архиерея, – отвыкли и от этого. Следовательно, верующим сердцем не понимают истинного значения и силы крестного знамения, которым, как Крестом Христовым, демонов прогоняем от себя; не понимают и силы благословения священнического, которым благословение Божие призывается. Что же после всего этого говорить о духовной жизни, о благодати Божией и о прочих таинствах нашей веры спасительной?»

4 марта епископ Андроник обратился с архипастырским призывом ко всем православным христианам Российской Церкви. Он писал: «Среди грозных событий тяжкого времени, перед лицом стоящего у врат Отечества лютого и коварного врага, совершилось событие величайшей важности и священности. Боговенчанный Государь Император Николай II Александрович, в своей неподкупной совести предавая себя в десницу Всевышнего Сердцеведца, сложил с главы своей царскую корону, отрекшись от царского престола с передачей такового своему царственному брату великому князю Михаилу Александровичу. Да будет воля Всевышнего.
Но сегодня телеграфное агентство принесло телеграмму о том, что великий князь Михаил Александрович решил принять верховную власть в том лишь случае, если такова будет воля всего великого народа нашего через всенародное голосование. Вместе с тем великий князь Михаил Александрович просит всех граждан державы Российской подчиниться Временному правительству, теперь облеченному всей полнотой власти, впредь до выражения всем народом своей воли.
Так Божиим испытанием пока остаемся мы в междуцарствии. Ко всем тяготам переживаемого нами времени прибавилось это новое испытание. Среди таких обстоятельств именем Божиим и для блага Родины нашей призываю всех православных чад Церкви и граждан державы Российской оказывать всякое послушание Временному правительству, сохранять всяческое спокойствие, всякому на своем месте и деле усилить работу на славу и благополучие Отечества, чтобы жестокий враг не воспользовался создавшимся трудным положением в стране нашей. Пусть всякий свято сознает свой гражданский долг перед лицом врага и при тяжких условиях в Отечестве
Особенно же по долгу архиерейства и от беззаветной любви моей к дорогому Отечеству призываю всех от мала до велика с горячим и откровенным усердием устремиться на молитву ко Господу Богу о Его всесильной нам помощи среди создавшихся трудных обстоятельств. Будем умолять Его, Всещедрого, да устроит Сам Он власть и мир в земле нашей, да не оставит Он нас надолго без царя, как детей без матери. Будем умолять Его, да не попустит, чтобы прикоснулся к нам враг губитель, да не будет новою скорбию унижен весь народ наш. Да поможет Он нам, как триста лет назад нашим предкам, всем единодушно и воодушевленно получить родного царя от Него, Всеблагого Промыслителя.
Призывая Божие спасительное благословение, вместе с тем призываю всех к послушанию, к миру, к усиленному труду и тем более к усердной молитве перед Богом, Который только и может сохранить нас от новых бед, а существующие беды обратить в ничто...»
5 марта в Спасо-Преображенском кафедральном соборе при огромном стечении народа на литургии после чтения Евангелия епископ сказал: «Ведаю, братие, что ждете от меня слова по поводу всех переживаемых нами событий. Но что же я могу сказать вам, грешный, кроме той печали, которая обдержит сердца наши... Итак, не стало у нас царя. И Церковь не смеет провозгласить в своих молитвах и песнопениях эту самую, народом исторически созданную святыню народной души, постепенно, в дали веков из разрозненности объединившую весь великий русский народ во единого соборного человека с созданием великого государства Российского... Что же нам делать среди таких испытаний? Прежде всего... призываю всех русских граждан проявлять полное подчинение Временному нашему теперь правительству, облеченному всей полнотой власти и не без воли Божией взявшему бразды правления в такое тяжкое время. Пусть все и всякий помнят сие апостольское слово: “всяка душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены. И потому надо повиноваться не только из страха наказания, но и по совести” (Рим.13:1,5), “да будет совершен Божий человек, ко всякому доброму делу приготовлен” (2Тим.3:17)... Отечественная опасность требует от нас дела и работы для устранения всей разрухи в стране нашей. От нас требуется не только удвоенное усердие в деле, но прямо подвиг и самоотречение... Возьмемся... за дело честное, доброе, пред лицом Всеведущего Бога себя поставляя, в святой заботе о целости дорогого Отечества. Пусть никто не брезгует никаким трудом для блага его. Не время безделью и развлечениям. Нашей беспечностью и постыдностью да не осквернится лицо земли Русской. Месяца два назад я посылал свою слезницу к высшей нашей духовной власти по поводу переживаемых событий. Охарактеризовавши всю тяжесть грозного момента и уверенно, безбоязненно указывая на угрожавшую нам опасность, я умолял войти в Совет Министров, в Государственную Думу и Совет и даже к самому царю и умолять их прежде всего о прекращении – если не на все время войны, то хотя бы на время сего Великого поста – о прекращении всех увеселений, этого пира во время чумы, умолять о том, чтобы начата была беспощадная борьба со всяческой ложью, бездеятельностью, беспечностью, злоупотреблениями, изменою, от которых Отечество в опасности, дабы не разверзлись над нами небеса гнева Божьего за эту подлую пляску в братской крови. Люди пляшут, смеются, веселы, купаясь в братской крови, проливаемой на поле брани, радуясь, как брызжет она, сверкая на солнце в своих каплях, во все стороны разлетающихся. Ведь это преступление пред братской кровью, пред кровью нашей многострадальной геройской армии. Так я писал тогда. Но на это свое моление я не получил и ответа; вероятно, только улыбнулись на него, как на пустую затею не в меру ревнующего человека, видящего опасность там, где нет ее. И доулыбались, и довеселились до того, что потекла кровь не только на поле брани от врагов, но и в стольном граде братская кровь от междоусобицы. И довели мы себя до такого тяжкого состояния. Вот наше горе и плач, и неведомо, когда они прекратятся. Но вот и последнее мое слово о том, о чем так часто не переставал и не перестану взывать ко всем. Потому так много бед обрушилось на нас, что тяжко мы согрешили пред Богом, отступили от Него, превозносясь сим богоотступничеством. Посему покаемся в этом, оставим все, чем прогневляется Бог. Настало время благоприятное, ныне день спасения. Отложим дела темные. О, если бы было обращение к Богу души соборной-народной, дабы увидел Он, что признаем мы себя греховными пред Ним, что мы Отцом своим называем Его и к Нему Единому припадаем. Повторяю – Отечество в опасности. Только один Всемогущий Бог может извести нас из этого тяжкого положения. Только Он может спасти нас и устроить все, изведя людей мудрых и сильных, которые смогли бы провести наш корабль народный смело и верно к тихой пристани среди всех бурь и подводных камней и передать нам Великую Россию полною духовных и вещественных бла
Молю всех и каждого: передайте от меня слышанное всем близким и соседям вашим, воодушевляйте друг друга, обращаясь ко Господу с покаянием. Ты же, Недоведомый Милосердный Господи Боже, ведь это Ты в древности из рассеяния собрал великий русский народ и устроил страну нашу родную. Это Ты полоненную Россию освободил от ига татарского. Это Ты во времена лихолетья триста лет назад из пепла восставил Россию в крепости, изведя мужей мудрых и сильных на дело спасения Отечества. Это Ты сто лет назад, когда Наполеон сидел уже в сердце России – в Москве, тогда Ты же из огня и пламени спас Россию, изгнавши самих супостатов наших от нас. И нас, Боже, возведи в силу и славу, когда увидишь наше покаяние, когда люди, как дети, прострут к Тебе руки, на Тебя Единого надеясь, Тебя Единого имея своим Помощником и Покровителем. Ты, Господи Боже, и с нами сотворил дивные чудеса в первое время этой кровопролитной войны. Сколько раз Ты отверзал самое небо, и наши чудо-богатыри видели Царицу Небесную, им помогающую. Мы видели, как в таких знамениях небо соединялось с землею, и в первый год войны познали это небо на земле и сами себя почувствовали небесными. Но все это исчезло уже, ибо мы в этом не познали Твоей милости к нам и возгордились. Но Ты Сам, Господи, возврати нас к Себе, вложи страх Твой в нас и объедини и примири всех нас, да все едиными устами, как один человек, восхвалят Тебя. Вонми молитве нашей. Изведи нам мужа благодатного, да приведет нас к полному единству и покою, и да не посмеется над нами враг наш в нашей взаимной распре. Да поверят в Тебя все русские люди, да не погибнет немощный брат наш. Знаем, Господи, Ты не дашь нам вместо хлеба камень и вместо рыбы змею. От Тебя мы все примем и понесем с терпением. Так молитесь ко Господу сами, учите так молиться и детей ваших и других к тому призывайте. Устремляйтесь не в театры и кинематографы, а в церкви Божии, и здесь припадайте ко Владычице, да со всеми святыми умоляет о нас разгневанного нами Милостивого Господа. И Господь Бог призрит на это наше к Нему моление и проявит к нам Свое всепрощение и милость. Тогда минует разруха нашей жизни, минует опасность для Отечества, и Сам Господь, как нашим предкам, изведет нам мужа мудра и добра...»
22 марта 1917 года Пермский исполнительный комитет отправил телеграмму обер-прокурору Святейшего Синода Львову с требованием уволить епископа Андроника от управления епархией «как опасного для общественной безопасности и как препятствующего духовенству в его праве соорганизоваться».
Узнав об этом, епископ писал архиепископу Арсению: «Моя опасная для общественной безопасности деятельность, очевидно, заключается, во-первых, в прилагаемом моем “Архипастырском призыве” от 4-го сего марта; во-вторых, в произнесенной мною 5-го сего марта в кафедральном соборе и произведшей несомненное и сильное положительное впечатление проповеди... в-третьих, в предложенной мною всему духовенству епархии стройной системе собирания и объединения всего православного народа через церковно-приходские попечительства, возглавляемые и объединяемые епархиальным Стефановским братством... в-четвертых, в том, что, лично присутствуя на мною же открытых собраниях градо-пермского и мотовилихинского духовенства и давая всем возможность высказаться, однако, считаю нужным обнаруживать задор и неосновательность некоторых ораторов, очевидно и поспешивших пожаловаться о том комитету, а вероятнее всего – самому совету рабочих и солдатских депутатов, всем заправляющему по указке немецких и еврейских провокаторов, как и по всей России. Теперь же я разрешил духовенству собираться и обсуждать все волнующие их вопросы без моего личного присутствия, с докладом мне о предметах предстоящих суждений и о самих состоявшихся суждениях, протоколы которых представляются мне на прочтение. Теперь об одном только посожалею: если будут несуразные выступления на собраниях, то духовенство само себя унизит в глазах паствы, ждущей именно от своих духовных отцов поддержки и ободрения среди тяжких событий времени, угрожающих полною анархиею... Докладывая о сем, в случае требования г. обер-прокурора моего увольнении на покой, прошу Вас не отказать настоять на строгом и всестороннем суде моей опасной деятельности, чтобы не давать дела в руки террора, хотя бы и признано было за лучшее уволить меня на покой».
29 апреля 1917 года Святейший Синод постановил «созвать… для обсуждения назревших вопросов, касающихся устроения Православной Российской Церкви, Предсоборный совет», который предполагалось собрать к 11 июня в Петрограде, с тем чтобы на следующий день он начал работу; в него должны были войти, кроме присутствующих в Синоде архиереев, еще семь, избранных «правящими епархиальными Преосвященными и их викариями из своей среды». Всем архиереям были разосланы Синодом телеграммы с просьбой представить семь кандидатов. Кроме того, для работы в Предсоборном совете были приглашены многие известные профессора академий и церковные деятели. Задолго до государственного переворота и собравшегося вскоре после него Поместного Собора владыка писал архиепископу Арсению из Перми: «Грешный человек, на Собор мало надеюсь. Он плодотворен будет только тогда, когда при разделении государства от Церкви соберутся уже гонимые и потому искренние иерархи, а теперь это будет тот же Синод, только большой и, следовательно, бестолковый... будут делать так же угодливо, как и теперь. Перестал я верить в плодотворность какой-либо общей системы при сложившихся условиях. Теперь лучшая система: пусть всяк на своем месте добросовестно и посильно трудится – вот и будет возрождение Церкви».
Разруха государственная и церковная становилась все глубже; тяжело переживая тревожные события времени, владыка 19 мая 1917 года писал архиепископу Арсению: «Финляндскому я послал письмо с полным разгоном теперешней политики Синода безцерковного, а следовательно, и его самого. Я был уверен, что он устоит и новых архиереев уговорит стоять на постановлении 9‑13 марта. Так и телеграфировал ему. Но... они решили быть каким-то хоть временным исполнительным комитетом до Собора. Да кто их уполномочил исполнять за всех? А Собор-то и не будет, – тут как? У прежнего Синода была хоть малая тень преемства-каноничности от признания когда-то его Патриархами Восточными. А теперь ведь Синод [существует] милостию внерелигиозного правительства и нашего архицезаря^[t]. Только одно оправдание: нельзя оставлять Церковь без всякого начальства, особенно теперь, при полной разрухе и Церкви, и государства, дни коего сочтены и взвешены и найдены легкими и малыми... Уфимский князек распинается, доказывая, что социалисты – лучшие, истинные христиане; а они на это кричат везде – и кресты поснимать с церквей, монастыри закрыть, и прочие безумные глаголы. Зато – первый кандидат под белый клобук столицы. С шумом погибла память Питирима^[v], продавшегося дьяволу в лице Гришки. А память сего еще скорее и с бо́льшим шумом погибнет. Было подло, а теперь и подлее того всюду. Все больше склоняюсь к решению: отрясти прах от ног своих и уйти на покой. Еще подожду немного и, когда такое решение окрепнет, тогда и подам прошение. Посему и обращаюсь к Вам с просьбой: не могу ли я с Вашего согласия проситься на житие в Тихвинский монастырь... Мне нужна только келья да братская трапеза, а одежи на мой век достанет наличной, больше же ничего не нужно. Послужить хоть изредка позволят. Из Тихвина же потом мечтаю перебраться к Нилу Сорскому.
Вы мечтаете о плодотворности собрания архиереев. А я и мало в это не верю: “как вы, друзья, ни садитесь, а в музыканты не годитесь”. Так о большинстве можно сказать. Соберите хоть сотню дураков, не выйдет и пол-умника из них. Так и тут. Надо, чтобы архиереи научились первому делу – стоять перед Господом, а не перед временщиками в том или ином отношении. Сего же нет, посему и надежды нет на полезность всяких съездов и собраний. Теперь время лишь личного дела всякого. Это еще сможет при искренности и терпении собрать сочувствующих, чтобы началось и соборное дело. Вот тогда и совет большинства может быть. Однако в собираемый Предсоборный совет (и когда конец им будет через Собор?!) я наметил и Вас, как и бывшего Харьковского, хотя и отчислят его как не епархиального уже. Если веруете в полезность собраний, то вот и ведите церковную линию. Уступок никаких, а должны быть только соображения церковной икономии. Замашка удержать “что-нибудь” – есть нетерпимый оппортунизм. Если бы отцы во время арианства стояли хоть за “что-нибудь”, то мы не были бы в Церкви. А они и буквы единой – йоты – не хотели уступить компромиссу. И отстояли чистоту Церкви...»
Митрополиту Московскому Тихону, будущему Патриарху, владыка писал: «Чем ближе присматриваюсь к растущей подлости, тем больше решаюсь отрясти прах от ног и уйти на покой...
В Предсоборный совет представляю и Вас. Но не верю я ни в какие съезды и собрания – так испошлились люди... Тяжко видеть разруху Церкви и Отечества. Уже не близок ли и последний противник Христа?..
По получении от архиереев ответных телеграмм были определены семь членов Предсоборного совета, за которых было подано наибольшее количество голосов. Среди других в Предсоборный совет был избран и епископ Пермский и Кунгурский Андроник^[123]. 10 июня избранным членам были отправлены телеграммы в епархии. Однако такой телеграммы епископ Андроник не получил и 21 июня отправил в Святейший Синод письмо. «Возвратившись из путешествия по епархии, – писал он, – прочитал газетные известия о моем избрании в состав Предсоборного совета, но не получил доселе никакого официального о том извещения. Посему прошу Святейший Синод не отказать мне в извещении по данному вопросу – должен ли я явиться в Петроград для участия в делах оного Предсоборного совета. Если мое избрание состоялось, то желательно бы выяснить – по чьей вине я не поставлен в известность о том, чтобы мог исполнить порученное мне братским святительским избранием дело». Через два дня последовало официальное извещение Синода, что епископ Андроник приглашается в Петроград для участия в работе Предсоборного совета.
Для эффективности работы Предсоборным советом были созданы десять отделов, возглавленных архиереями. По окончании работы совета, 2 августа 1917 года Святейший Синод постановил напечатать «принятый общим собранием Предсоборного совета проект устава Поместного Собора Всероссийской Православной Церкви».
15 августа 1917 года в Москве начал работу Поместный Собор Всероссийской Православной Церкви. На Соборе епископ Андроник вошел в состав издательского отдела и был одним из энергичнейших его деятелей. «Огнь пылающий» – звали его участники Поместного Собора. Большие трудности возникали у издательского отдела после захвата власти большевиками и захвата ими типографий. Епископ Андроник делал все возможное, чтобы документы Собора и послания Собора к народу продолжали печататься. Голосу Поместного Собора владыка придавал огромное значение. На заседании Собора 2 ноября 1917 года некоторые члены Собора по инициативе епископа Андроника собрали 315 рублей «на издательство о деятельности Собора»; более всех, по 100 рублей, на это благое дело пожертвовали епископ Андроник и архиепископ Тамбовский Кирилл (Смирнов).
После того, как 4 ноября 1917 года Собор принял решение о том, что 5 ноября в храме Христа Спасителя должен быть вытянут жребий на патриаршее служение, стал вопрос о том, как об этом событии довести до приходов Москвы, так как Москва была объявлена захватившими власть большевиками на военном положении, и вечером передвижение по ее улицам без особого пропуска было запрещено. Епископ Андроник сказал: «Полагаю, что Собору нужно составить краткое объявление, хотя бы в таком виде: “Завтра, 5-го сего ноября, в воскресенье в соборном храме Христа Спасителя на Божественной литургии будет совершено священным жребием избрание Святейшего Патриарха всея России. Освященный Церковный Собор о сем объявляет всем москвичам – чадам Святой Православной Церкви, призывая их вознести усердные молитвы ко Господу Богу о благословении и благоуспешном совершении великого для всей Православной России дела – избрания Святейшего Патриарха”. Так как это объявление едва ли возможно напечатать в типографии, то ввиду спешности можно отпечатать на гектографе и сегодня же распространить... Полагаю, что многие члены Собора живут в разных концах Москвы, и они могли бы взять послушание распространять объявление. Желательно, чтобы члены Собора соорганизовали определенную дружину из состава миссионеров и других, которые сегодня посетили бы московские храмы для произнесения проповедей и для раздачи объявлений. Может быть, за поздним временем не удастся простоять всенощную службу до конца, так как сегодня после 8 часов вечера воспрещается выходить на улицу. Но они могут выйти заблаговременно, чтобы обойти побольше церквей. Во всяком случае, необходимо немедленно же отпечатать объявление и принять все меры к его распространению».
7 декабря 1917 года были избраны шесть членов Священного Синода и шесть их заместителей, среди которых был и епископ Андроник, как получивший более половины голосов^[128].
При обсуждении статьи соборного постановления, кого считать прихожанами храма, епископ Андроник выступил против простой констатации, что это люди, «живущие не менее одного года в пределах прихода... православного исповедания... записанные в приходскую книгу»^[129], но могущие почти совершенно не посещать богослужений; он напомнил членам Собора церковные каноны, очень строго относящиеся к не посещающим богослужения в воскресные дни и церковные праздники, и что «в 80-м правиле VI Вселенского Собора говорится о том, что не посетившие богослужения без уважительной причины в течение трех воскресных дней лишаются церковного общения»^[130].
Однако Собор, констатировав всеобщий упадок нравственности и массовое неисполнение церковных канонов, предпочел дать более обтекаемую формулировку понятию прихожанина, не уточняя ничего конкретно, по предложению протопресвитера Московского Большого Успенского собора Николая Любимова, что прихожане это люди, «сохраняющие живую связь с храмом».
Среди прочих вопросов членами Собора обсуждался доклад о единоверии, в котором предлагалось ввести единоверческих епископов. Против этого выступил епископ Андроник, ревнитель благочестия, но не того, которое ведет к расколу. Заметив, что, несмотря на все усилия по поддержанию в Пермской епархии единоверия, приходится соглашаться с фактом, «что единоверие падает, понижается в строгости всего быта, уклада, совершения богослужения», он сказал: «Это вызывает у меня скорбь, как у православного архиерея. Со своей стороны я применял и применяю все усилия, чтобы поднять единоверие на желательную высоту. С этой целью мы устраиваем в епархии единоверческие съезды из клириков и мирян, устраиваем единоверческие курсы, чтобы поднять образование среди единоверческого клира и надлежащим образом поставить церковное пение... Решили потому устроить псаломщическое училище, чтобы подготовлять лиц, знающих богослужение и церковные распевы, предполагалось затем расширить это училище и обратить в пастырское училище, из которого могли бы выходить свои кандидаты на диаконские и священнические места, – но, к сожалению, на первых порах училище не встретило полного сочувствия у единоверцев, хотя епархия и определяла на него средства: учеников собрали мало, а потом по военному времени училище прекратило свое существование... Прежде... и мы поддерживали мысль, что у единоверцев должны быть свои епископы, которые ведали бы только единоверческие приходы, но потом мы поколебались в этом и, к сожалению, не случайно...»
Владыка заметил, что стремящиеся к приобретению своего епископа-единоверца стремятся не столько к благочестию, сколько к отделению от Русской Православной Церкви, к тому, чтобы завести свою автокефалию на канонической территории Русской Православной Церкви, что может явиться началом нового раскола.
Известия, доходившие до Собора из разных мест России, были самые тревожные, и 22 ноября 1917 года владыка Андроник обратился к Пермской пастве. «Страшно жить становится теперь всем, – писал он. – Там выжгли и разграбили имение, вырезав и весь неповинный скот. Там отобрали у причта последний кусок земли, забыв, что посягнувший на Божие и церковное достояние подлежит строгому суду Божию, как укравший у Самого Вседержителя. Там прихожане выгнали с прихода ни в чем не повинного батюшку, надругавшись над ним и его семьей. Там лишили духовенство и тех жалких крох содержания, которыми доселе оно питалось со скорбию. А теперь люди, забывшие Божеский и человеческий страх, кричат, что надо и церкви обратить в театры, и дома духовенства отобрать, и земли монастырские и церковные отнять да разделить, не понимая, что этой земли достанется разве по нескольку саженей на брата. А что говорить о тех грабежах, воровстве, озорстве, погромах, какие повсюду не дают никому покоя. Предметом позора и поругания сделались мы для всех народов мира. От нас все отстраняются как от зачумленных и крайне опасных, а между собою уже уговариваются – как поделить нашу землю родную, пока мы деремся да ссоримся между собою из-за нее.
Дорогие мои, от Господа данные духовные чада! Всех, кто верует в Бога, в свою душу и в вечную жизнь, всех, кто любит Родину святую, всех таких зову и молю – встаньте и воодушевитесь на защиту веры и земли родной. Удалившись от Бога, народ одичал и озлобился, а враг ослепил всех и подустил восстать друг на друга. Помогите всем прийти в рассудок и опомниться: ведь мы теперь не только на краю погибели, но уже погибаем, ибо земля наша почти опустошена нами же самими. Спасайте ее, спасайте все, кто видит и понимает эту нашу погибель.
И прежде всего, други мои болезные, всякий обратимся всею душою сокрушенною к Богу, нас наказующему достойно по делам нашим. Устремитесь в храмы, особенно в наступающие святые дни Рождественных Спаса праздников, вместо обычных наших увеселений. И дома утром и вечером усердно молитесь ко Господу, да умилостивится над нами. Да ведь теперь и время-то постное, а потому поговеем, поисповедуемся и причастимся Святых Христовых Таин. Подвигнем и детей, и всех домашних своих на усердное обращение к Богу. Только Он Один и может теперь спасти нас, как спасал и отцов наших в лихие годы...»

Возведе